Каждый шаг болью отзывался в затылке, и, подойдя к Гоге, Федя опустился на колени.

— Гога... — позвал он.

Летчик молчал. Он лежал ничком у подножия дерева, и левая рука его была вытянута и сжата в кулак, будто он все еще держал ручку.

Федя осторожно приподнял его тяжелую голову и заглянул в лицо.

— Гога!

Гога открыл глаза и посмотрел на Федю непонимающим, хмельным взглядом.

— Сейчас... — сказал он спокойно и равнодушно. Он шевельнул рукой, как будто хотел поднести ее к голове, и на лице его появилось выражение боли и радости.

— Ты жив? — спросил он.

— Голова очень болит.

— Ты жив, Федька! — повторил Гога. — Помоги мне сесть...

Федя потянул его за кожанку. Гога, опираясь рукой о землю, приподнялся и прислонился спиной к дереву. На лице его выступил пот, и он снова закрыл глаза.

— В кабине, в боковом кармане... аптечка... принеси.

Федя с трудом добрел до машины. Свесившись в кабину, он достал аптечку. Гога открыл ее одной рукой и обмотал Федину голову широким бинтом. Кровь перестала течь.

— Теперь нужно достать брезент, он в багажнике. Помоги мне встать.

Федя присел. Гога обнял его за шею, и они оба, покачиваясь, поднялись на ноги. Голова Феди гудела, но все же он заметил, что каждое движение дается Гоге с большим трудом.

— Почему ты не можешь идти сам? — спросил он.

- У меня внутри что-то неладно. Кажется, ребра...

Они вытащили брезент и расстелили его у подножия той самой ели, о которую ударился Гога.

Так они просидели ночь, а наутро услышали далекий рокот мотора. Он погудел чуть слышно и стих.

- Они могут нас не найти, — сказал Гога. — Мы шли километров на тридцать южнее трассы. А машина врезалась в самую гущу — сверху не видно. Понимаешь, Федор?

— Да.

— Ты можешь идти?

- Сейчас. — Федя поднялся на ноги. Все поплыло, закружилось перед глазами. — У меня будто лопнула голова, — сказал Федя. — Я хочу идти и не могу.