Для чего мы говорим? Чтобы избавиться "от груза слов", или этим грузом кого-то придавить до умопомрачения?

Придавить словами как можно больше людей и "повести их за собой" — желание лидеров партий, но в "двадцать седьмой" их не бывает, в "двадцать седьмой" говорят, чтобы излить душу.

— … "твёрдости" у меня не было до восемнадцати лет… Вроде бы и была, но для настоящей "битвы" — мала… какая-то вялая, нестоящая

"неустойчивая"…

Когда возрастал, то порточная слабость особо не волновала, в стороне стояла: "раз у меня так — и у всех так" — и привык к ней. Сверстники гордились крепостью свои "порточных" хозяев, хвались победами над девками, а моего хоть убей, но на "одиннадцать" не поднимался, всё на "шесть", да на "шесть". Не "в гору", а "к низу"…

Оставалось помалкивать и опускать глаза. В себе жил. Родня поговаривала:

— "Сделали"! — и знала адрес, откуда "дель" шла. В деревне всё и у всех навиду, секретов нет.

Что делать? Не к фельдшеру в район ехать, в самом-то деле! На что жаловаться медику районному? Мало, что по деревне "слава" была, так не хватало и по району ославиться!?

А в дальней деревне жила одна… Имени не поминали, "ворожеей" звали. Лет тридцати, а может и больше. Всем помогала, никому не отказывала. Но с норовом была: не любила лишних разговоров о себе. Её бабка колдуньей на деревне славилась. Что скотину, что людей — лечила хорошо. И за труд цены не определяла, а кто чего даст. Не обижали: как такую обидеть? Опасно!

И повезли меня к ворожее. Та жила одна. Приехали:

— Здрасте!

— Здрасте! — посмотрела на меня ворожея, и сердце куда-то ушло! Никто и никогда на меня так не смотрел прежде! Вроде бы как в "штаны опустилось" сердце…