— Ну что же, проходите, — вздохнула мама.

Я взглянула на вешалку: четыре куртки. Куртки Вадика не было!

Вадик заскребся у двери через семь минут.

— Добрый день, Тамара Ильинична, — сказал он с лёгким поклоном и галантно вручил ей букет, только что ручку не поцеловал. — Добрый день, Оля, — и сунул мне второй. — Какая, однако, гадкая сегодня погода! Слякоть, грязь…

— Тогда, наверное, тебе бы следовало сказать: «Гадкий день», — негромко заметил стоявший в дверях комнаты Гелий. Вадик смотрел, смотрел на него, потом, видимо, напряг свою извилину и наконец выдал:

— Погода гадкая, а день добрый. Потому что день рождения… Если бы я распоряжался погодой, дождей бы вообще не было, — добавил он и с вызовом поглядел на Гелия. Тот слегка улыбнулся и шепнул мне:

— Как хорошо, что он не распоряжается погодой.

Потом мы сели за стол.

Когда Вадик хотел в пятый раз перегнуться через стол за бутербродом, в комнату вошла мама, и он попросил:

— Не соблаговолите ли вы передать мне вон тот бутерброд?

— Соблаговолим, отчего бы и нет, — согласился Гелий. — Вам какой: вон тот или вот этот? Пожалуйста. Нужно ли еще что-нибудь соблаговолить?

Вадик хотел обвинить его в невоспитанности, но девчонки рассмеялись, и он не решился.

Мы съели горячее, и я отправилась относить посуду на кухню. Гибкий Женька сдвинул стол в сторону и взялся за магнитофон. Он вообще занимался в танцевальной студии и понемногу учил нас к этим самым танцам, а мы не возражали, особенно Райка. Даже точнее сказать, он учил Райку, а мы по мере сил оказывали им двоим моральную поддержку.

А вот о медленных танцах мы на моих днях рожденья не вспоминали, поскольку тут был Вадик, историю которого мои друзья прекрасно знали. Но на этот раз, стоило нам вставить штепсель в розетку, домой заявился папа и бесцеремонно поставил какую-то свою кассету, пояснив, что запись эта чрезвычайно хорошая.