Самолет все шел на северо-восток, и, хотя берег был совсем далеко, здесь была гигантская полоса разводий и, как всегда, около разводий медведи. Они встречались привычно и часто, эти медведи, — желтые живые глыбы на ослепительном фоне льда. Заслышав гул мотора, они убегали, вытянув плоскую голову и тяжело мотая отросшей на заду шерстью.

За полосой разводий начались отличные поля, пригодные, наверное, для посадки ТУ-104. Оставалось совсем немного до крайней, очень интересной

для нас точки, и мы уже радовались, что все будет как надо, но именно здесь нас и поджидала маршрутная рядовая беда.

Откуда-то из-за океанских просторов со стороны Канадского архипелага пришел ветер, морозный едкий ветер. Не знаю уж, как в таком ветре сохранилась влага, но плоскости самолета стали покрываться инеем, и иней этот надежным тормозом держал самолет. Мотор грелся на пределе, но скорость упорно не желала подниматься выше 140, а потом упала до 130.

На посадке иней счищался с плоскостей обычной щеткой, какой метут пол, только она была на длинной ручке. Но в воздухе иней снова нарастал, и его опять счищали, и он опять нарастал. На все это шло время, драгоценное световое время работы.

Наконец командир сказал:

— Пора обратно.

Нам очень все-таки хотелось заскочить еще подальше, мы поспорили немного, но было ясно, что надо обратно. Мы уже давно работали с этими ребятами и знали, что если они говорят пора возвращаться, то это действительно пора, может быть, даже чуть больше, чем просто пора.

Ненавистные бочки наконец-то выкинуты на лед, и бортмеханик пауком ползал по верхней плоскости с заправочным шлангом в руках.

Мы прятались в воротники курток от жгучего ветра, но ветер все-таки пробирался сквозь цигейковый мех, а бортмеханику наверху было совсем плохо, так как он работал голыми руками и лицо и руки его были беззащитны, он даже не мог поднять воротник, потому что руки его были заняты. Бортмеханик, однако, не жаловался, и только видно было, как лицо и руки его наливаются пурпурной морозной тяжестью.