— Так себе.

— А почему ты тогда не любишь Шнура? Так и скажи, что завидуешь ему.

— Я? Ему? У него же зубов нет!

— При чем здесь зубы? Шнуру, кстати, все завидуют.

— Ну, раз все, то и я. Признаюсь: немного завидую, да. Зато Земфира посвятила мне песню. А Шнуру кто-нибудь посвящал песню?

— Земфира, кстати, жаба.

— Земфира круче, чем Бьорк! Только не такая sexy.

— Тридцать один год… это ведь очень много… это ОЧЕНЬ много… кстати, самое интересное в твоей жизни уже прошло… ты в курсе?

— Сколько тебе, умник?

— Я молод. Мне 26. А ты все — свое отжил. Что за кассета у тебя в плейере?

— Это не плейер. Это радио.

— Радио? А я думал, Шнур.

— Я настолько не люблю Шнура, что отказываюсь от своего возраста. Мне не тридцать один. Мне пятьдесят шесть. Вернее, сто пятьдесят шесть.

— О как!

— Целое поколение мутантов. Всем — тридцать один. Почему так, а?

— Генетика. Кстати, давайте выпьем за генетику!

Я посмотрел на часы. До поезда домой оставалось еще два с половиной часа. Я не был уверен, что вынесу общество парней еще хотя бы десять минут.

Парни пили водку, а я не пил. Уже почти год я не пил водку, не пил пиво, не слушал Шнура из группы «Ленинград», который, по слухам, пьет и то и другое… я прятался от мира, а мир этого не замечал.

Все эти разговоры… слова, означающие только то, что собеседникам нечего сказать… кроме того, я устал. Вчера я лег поздно, ночь провел на верхней полке, встал в полседьмого утра и весь день болтался с этими остолопами. Спать хотелось так, что, прикуривая, я зажмурился от попавшего в глаза дыма и едва не заснул.

Я посмотрел на часы и сказал, что еще минут двадцать, и я пошел. Парни пробовали уговорить остаться в Москве еще на день.