Больше всего хлопот было с прекрасным телом Цин Инь. Разумеется, и тело она натерла охрой и хной, но как выдать формы молодой женщины, не перевалившей и двадцати двух весен, за уродливые бычьи пузыри и перезревшие тыквы пятидесятилетнней старухи? Лишь одна Цин Инь знала секреты и добилась такого, с позволения сказать, «чуда»!
Даже бывалые люди испугались, а самые преданные перестали ее узнавать. Она надула аж высушенную шкуру осьминога, прицепив ее на самый живот, а ниже приспособила большую гнилушку: свет был, прямо скажем, зловещий, – кто бы сказал, что светит он на самой вершине холма, дарящего удовольствия, слаще которых нет!?
Своего садовника, который появился совсем недавно и которому она с первых же минут теперь отдавала предпочтение перед другими слугами, она нарядила «старым павианом» – вроде тех, что и взаправду, как говорят, сами ловят рыбу в горячих источниках на далеком Севере! С виду же теперь садовник стал таким, словно он уже не только рыбу не способен был уловить в сети, но и с сушеной креветкой не знал бы, что делать! Она прицепила ему белую бороду из своего нижнего белья-оби, порезанного на полоски, задом она заставила его сесть в таз с вишней, как положено павиану, собственноручно усилив сходство с этим бесстыдным зверем, и – о, чудо из чудес! – фонарик, прикрепленный куда надо, засветил у садовника выше на голову или две, чем у других. Такое нетрудно было заметить, потому что рыбак залезал в воду по правилам игры, совсем без одежды, которую оставлял у «жены» – хозяйки праздника, то есть у Цин Инь.