Делать нечего, я сел в машину и поехал. Имея опыт участия в переговорах, я по дороге представлял себе разные сценарии развития событий; наиболее правдоподобный вариант – дверь закрыта наглухо, никто не отвечает – меня напрягал, ибо не оставлял другого выбора, кроме как просто уйти, пожав плечами, или, рискуя показаться паникером, позвонить в полицию. Я включил радио, чтобы хоть немного отвлечься, но там как назло шла передача-воспоминание, и воспроизведенный в эфире со старых магнитофонных лент голос Рыськиного отца окончательно испортил мне настроение.

Начался дождь, зловеще рокотал гром, «дворники» на лобовом стекле едва успевали смахивать воду, капли дождя громко колотили по крыше. Для парковки около дома не нашлось места, там раскорячился, перегородив своей грязно-оранжевой тушей половину мостовой, какой-то мусоровоз, а может, поливальная машина. Ища, где остановиться, я чуть не сбил старушку, которой взбрело в голову неожиданно выйти из-за стоящих автомобилей. Я уже отъезжал, а она все еще продолжала меня честить: за неосторожную езду, за дождь, за плохих внуков, и синий платочек все плотнее облеплял ее седые космы. Наконец я свернул в боковую улочку и выключил мотор. Хорошо, что зонт у меня всегда с собой: отсюда до перехода было добрых двести метров, а ливень только усиливался. Сделав два глубоких вдоха, словно собираясь войти в холодную воду – по сути, так оно и было, – я выскочил из уютного салона машины в отвратительно мокрый мир. Тротуар представлял собой одну огромную лужу; сделав пару шагов, я почувствовал, что штанины стремительно впитывают воду, набухают и холодят ноги; ботинки, конечно, сразу промокли. Чертыхаясь, я добежал до подъезда. Толкнул дверь – домофон, к счастью, не работал. Я не стал вызывать лифт и помчался на третий этаж, словно хотел убежать от холода, который подбирался уже к бедрам.