— Что это ты напоследок набедокурил? — спрашивает. — На что тебе эта лодка понадобилась?

Я кричу:

— Не брал я её, тёть Сима, не брал! Провалиться мне на этом месте!

— А Файзула говорит, будто тебя поймали и ты старый адрес сказал. Я говорю: «Да не водилось за ним никогда худого, не мог он этого сделать!..»

Я сказал:

— Файзула на меня наговаривает.

— Да это не Файзула на тебя наговаривает, — говорит тётя Сима, — а кто-то другой тебя оговаривает.

— Как это? — спрашиваю.

— А вот так. Какой-то охотник сделал, а показал на тебя. И фамилию твою дал, и адрес. Ты, дескать, переехал, тебе ничего не будет. А он чист и свят. Вот так бывает.

Ну уж это и вовсе было недоразумение.

Я говорю:

— Да кто ж это мог сделать? Нет, тётя Сима, это какая-то путаница. Ведь мой адрес только мои друзья знают. Да ещё Тентелев.

— Ну уж это сам выбирай, — говорит тётя Сима.

«Ах ты, Тентелев, — думаю, — ах, вражина!»

— Ну, будет тебе одному сидеть, пойдём ко мне, чаю попьёшь, а там и щуку будем жарить.

— Спасибо, — говорю, — я не хочу.

А я хочу есть, да не хочу к тёте Симе. Я знаю, как у неё там, в первом этаже. Когда я был маленький, родители меня иногда у неё оставляли.

У неё там ковричек, здесь — половичок. Там пупсик, здесь слоник. Там у неё пузырьки с лекарствами, здесь у неё квитанции за двадцать лет. Там — грелка, здесь — бумажный цветочек. Маслёнка и мышеловка. Варенье и клизма. И запах густой, тягучий.

Нет, не пойду.

— Не пойду я, тётя Сима.

— Ну, полежи, надумаешь, так придёшь.

А я и не надумаю.

Болезненный Палён

Я подумал, что раз Михеева с Суминым так долго нет, то, значит, их не признали в очереди. У нас так случается, что в очереди не признают. А то бывает, что, наоборот, признают. Кто-нибудь из нашего дома стоит и говорит тебе: «Ну чего вы так долго ходите, идите, вы же здесь стояли!» А Михеева с Суминым не признали, значит.