- Хорош, валим… Генка, сказал, хорош, в натуре! - и этот Генка, послушав Комара, - видать, тот у них старший вообще по теме, а не только по возрасту, - отпускает капюшон моей зимней куртки, убирает занесённый для ещё одного удара кулак, а Комар сквозь зубы мне говорит: - Ты, лошара, ты же понял? Всё понял? Кому вякнешь чего, сука, родакам, или, там, ментам стуканёшь… мы тебя из-под земли… Понял, сука? За меня, сука, вся братва…
- Та-ак!
Это «та-ак» раздаётся справа от меня, это кто-то новый, я поворачиваюсь, и эти трое поворачиваются тоже, - я, чуть не подпрыгнув от неожиданности, а эти трое, хоть и не подпрыгивают, но тоже, - резко. Ведь это самое «так», оно произнесено таким голосом… резким, сухим, ломким, - в этом голосе лёд, и стальная стружка, и битое стекло, и ещё что-то такое, острое и опасное…
Пацан. Ну, как пацан, - лет пятнадцать, - старше меня, конечно, и примерно ровесник двоим этим уродам, но всё-таки пацан, Комар-то этот ещё старше, ему же лет семнадцать, по ходу… Сдвинув на затылок тёплую зимнюю бейсболку с какой-то нашивкой, - золотая звезда с Земным шаром, и буквы ещё, какие-то, - этот новый пацан смотрит на нас. Ещё светло, и я отлично вижу, что и взгляд у него такой же, как и голос: острый, холодный и опасный. Ну, и что дальше? Что сейчас будет, - что, неужто этот пацан решил за меня встрять?! А с виду, вроде, не дурак, - чего бы ему тогда впрягаться, этих же трое, да и ведь Комар этот ещё…
А пауза затягивается… И вдруг этот, новый пацан, смеётся! Да так… от души, - во как! И совсем другим голосом, не острым и ломким, а мелодичным, нараспев как-то, и очень весело, говорит: