– За что судят? – спрашиваю.

– Одних за то, что дрова возили, других за то, что покупали.

Я прошел в палисадник. Подсудимые сидели на лужайке под тополями, их было человек шесть; на скамейке же возле забора, поодаль от других, держали двух главных виновников – трактористов из Ерахтурского леспромхоза. К ним был приставлен милиционер, охранял, чтоб не общались с родственниками и вообще с посторонними.

Прислонившись спиной к тополю, вытянув прямо перед собой ноги, обутые в шерстяные носки и в калоши, сидела старуха и понуро смотрела в землю перед собой.

– Что, мамаша? За родственников переживаете? – спросил я, присаживаясь.

– Нет, я – подсудимая.

У нее худое лицо в глубоких темных рытвинах и слезящиеся голубенькие глазки, как цветочки льна под росой; на ней платочек в горошинку, повязанный углом, да белесая, застиранная спортивная куртка, расстегнутая на груди, и эти старенькие галоши, привязанные к ногам бечевкой.

– В чем же вы провинились?

– Тележку дров купила – вот и провинилась.

– Откуда дрова-то?

– Из лесу. Откуда же еще.

– Лес-то ваш, колхозный?

– Да нет. Говорят – леспромхозный. Оттуда и привезли.

– А колхоз почему вам не дает дров?

– Председатель говорит: нету…

– Да вы же в лесу живете! – удивляюсь я.

– Поди ты. В лесу живем, а дров нету.

– А мы сроду так – покупали кто где может, – отозвалась соседка ее, женщина в летах, но еще бойкая и плечистая.

– И вы подсудимая?

– И я, – смеется. – Две тележки дров купила по двадцать пять рублей за каждую.

– Пенсионерка?

– Пенсию получаю, но еще работаю. Я заведующая овцефермой.

– И вам колхоз не привозит дров?

– Некому за дровами-то ехать. Лошадей перевели, тракторов много, а трактористов не хватает. По три трактора приходится на одного тракториста. Дак они пахать да сеять не успевают, не только что за дровами ездить. Вот и обращаемся к леспромхозовским. А те имеют право взять по десять кубов с лесосеки.