Молчание. Потом Ол говорит:

— Возможно. Не знаю.

Господи, думает Филдинг, откуда такая подавленность, угнетенность? Ладно, это лучше, чем ничего, говорит он себе.

Через некоторое время Ол уточняет:

— Говоришь, в Гарбадейл съедется чуть ли не вся родня?

— А куда они денутся? Бабушка имеет право — то есть совет директоров имеет право, но это по сути одно и то же — использовать голос каждого из отсутствующих. Действенная мера.

— Так-так. — Ол глубоко вздыхает. — А из Штатов кто-нибудь будет?

— О, целая туча.

Плечи Ола трясутся — то ли его разбирает смех, то ли что-то еще.

— Мы оба недоговариваем, Филдинг. Нам ли не знать, что…

На этот раз умолкает Ол. Прочистив горло, Филдинг сообщает:

— Как я понимаю, Софи точно собирается приехать. Кузина Софи. Она приняла приглашение на юбилей и обещала присутствовать на собрании. Думаю, мы ее увидим. — Пауза. — Хотя, конечно…

До Филдинга вдруг доходит, что это лишнее — он, того и гляди, провалит дело; надо держать язык за зубами.

Олбан, сцепив пальцы, вытягивает лежащие на перилах руки вперед и опускает голову на этот треугольник, словно изучает стремительно бегущую под ним реку.

Или молится.

Потом поднимает голову и оборачивается с улыбкой на лице:

— Ты созрел для обеда?

— Давно, — говорит Филдинг.

И они поворачивают назад, к центру.

— Боже мой! Ты цел?

Ему пришлось долго собираться с силами, чтобы прохрипеть:

— Не совсем.

Он еще плотнее сжался в комок, хотя понимал, что от этого легче не станет.

Такой дикой боли он еще не знал. Она возникала в паху, а потом зловещими черными змеями расползалась во все стороны, впиваясь в каждую клетку тела, от макушки до пят. Боль зашкаливала, унося его в другие пределы, где царили неодолимая тошнота и ледяная безнадежность. Но облегчения-то при этом не было. За все пятнадцать лет своей жизни Олбан не испытывал ничего похожего. И надеялся, что повторения не будет.