«Ты любовь всей моей жизни». — (Ноль эмоций, наконец жалкий бросок игрального кубика.)

«Вот это да! Я, пожалуй, уступлю эту честь кому-нибудь другому».

Казалось, она говорит серьезно. Он неотрывно смотрел на нее.

«Какой ты стала?» — прошептал он.

«Поумнела».

— Черт, еще бы чуть-чуть, и… — пробормотал Филдинг.

Откуда-то донеслось пиканье, и нос машины нырнул от резкого торможения. Камера, фиксирующая скорость, пролетела мимо. Филдинг пристально вглядывался в зеркало дальнего вида. Он сверкнул улыбкой в сторону Олбана:

— Пронесло!

Олбан невольно отвернулся. Выезд на Охтерардер и Глениглз исчез позади, и машина снова разогналась в направлении Глазго.

Конечно, он слишком мал и просто не может быть рядом, но все же, все же. Он следует за ней, когда она выходит из своей комнаты, спускается по широкой отполированной лестнице под высоким, выходящим на юг окном и направляется по скрипучему паркету главного зала в сторону кухни; он рядом, когда она идет по короткому коридору, ведущему мимо оружейной комнаты, дровяного чулана и сушильной камеры к гардеробной; там она останавливается, а он смотрит, как она выбирает, что надеть на улицу.

На ней коричневые туфли «Кларк», белые носки, джинсы (ее собственные, но слишком большого размера, а потому их приходится поддерживать тонким черным поясом), коричневая блуза и старый белый джемпер с высоким воротом. Белое белье «Маркс и Спенсер». Ни часов, ни колец, никаких других украшений; наличных нет, чековой книжки и кредиток нет, никакого удостоверения личности и вообще никаких документов.