— Насмотрелся? — спросила она его, скатав футболку и кинув ее на траву.

О черт!

— На что? — спросил он, не придав голосу ни убедительно-притворной искренности, ни ехидного сарказма, и с ужасом осознал, что выставил себя деревенщиной; надо было посмотреть на нее с вожделением и сказать: ха, да уж, насладился!

Она покачала головой и посмотрела в сторону, заложив руки за голову, чтобы поправить ленточку, которая стягивала волосы. От этого ее груди не только поднялись, но и качнулись. Он почувствовал, как у него под брюками вздымается бугор. Только этого не хватало.

Ну вот, мелькнуло у него в голове, теперь небось все лето придется обходить за версту это сказочное создание.

— Что ж, за работу, — сказала она. — Тащи то бревно, приподнимай…

Они вкалывали до вечера, не произнося почти ни слова, так было тяжело. Их немного охлаждал легкий ветерок, но работать все равно было жарко. У него волосы прилипли к голове, а рубашка — к спине. Вокруг вились назойливые мухи. Временами он мельком видел ручейки пота, стекавшие между ее грудями и по канавке между лопатками — по этим миниатюрным стокам ее тела. Он даже надеялся, если повезет, увидеть ее трусики, но брюки слишком высоко сидели на бедрах. Клонившееся к закату золотистое солнце заливало ее сияющим, медовым светом.

Закончив, они в изнеможении рухнули на траву по разные стороны освобожденного водовода — распластались, тяжело дыша, в прохладной тени деревьев. Ему пришло в голову: а вдруг дядя Джеймс увидит такую сцену? Что он подумает?

Софи снова надела футболку. Они потащились обратно к дому, испытывая жгучую боль в мышцах.

— Завтра все тело будет ныть, — сказала она.

— Или послезавтра, — отозвался он, забираясь на высокий уступ перед самым домом.

Ветер угомонился; сад, казалось, замер в неподвижности, потеряв счет времени, и только жужжание насекомых выдавало существование какой-то жизни.