Папа любил давать людям прозвища.

– Где-то я читал – кажется, в детской книжке, – сказал он однажды, – что прозвище говорит о человеке гораздо больше, чем имя, ибо имя вообще ни о чем определенном не говорит: Львом, к примеру, звали и Толстого и Троцкого, а Владимиром – и Ленина и Ленского.

Меня папа называл иногда Марком, а иногда Томом (в честь Тома Сойера, на которого я, ему казалось, был чем-то похож). Я же, после того как мы остались вдвоем, прозвал его несуществующим словом «мапа», поскольку он стал для меня одновременно и мамой и папой. Это тоже было «смехом сквозь слезы», потому что нарушало если не жизненный закон, то закон природы.

– Ты не имеешь права отказываться таким образом от мамы... – возразил папа.

Он продолжал отмечать мамины дни рождения. Мы усаживались за праздничный стол, где мама была представлена ее фотографиями. Он не делал это – как и ничто другое! – для вида: не звонил ей, не поздравлял (вдруг это будет неприятно тому, кто его заменил!). И не сообщал, что мы отмечаем.

А мама звонила, но лишь два раза в году: по случаю моего дня рождения и в честь наступления Нового года. Однажды – только однажды – она позвонила и по иному поводу: когда папа получил очередную международную премию. За книгу «Смех сквозь слезы, или Слезы сквозь смех»... Премии мама почитала и не забыла упомянуть, что первый раз папа был премирован при ней.

Хоть мапа считался специалистом по зарубежной литературе, но книга упоенно восхищалась не только Марком Твеном, О’Генри и Шолом-Алейхемом, которые, кстати, не в такой степени смеялись сквозь слезы, в какой плакали, а иногда и рыдали сквозь смех… Его книга, не утрачивая глубины от восторга, коленопреклонялась также перед Чеховым и Грибоедовым которые, хоть и не были «зарубежными», но таинственно соединяли смех с грустью, а чаще – грусть с полуулыбкой…