Явь, юра, триас. И отец, ищущий поезд на Крыницу в больших листах расписания, которыми оклеены толстые деревянные балки в здании станции. Эти балки были тут и сейчас, прикрепленные к деревянной раме напротив билетной кассы, но теперь они показались мне меньше и в то же время толще. Я машинально завернул бумагу на одной из них и убедился, что глаза меня не обманывают: старые расписания не сдирали с балок каждый год, а наклеивали одно поверх другого, поэтому древесину покрывал толстый слой пожелтевшей бумаги, бумажный нарост. Я попробовал подцепить его ногтем – с краю бумага поддалась довольно легко. Я улыбнулся: представил себе, как на глазах у кассира срываю слой за слоем, стараясь добраться до тех, тридцатилетней давности. Если бы я умел смеяться так громко, как Лидуся, может быть, я бы решился на это. Но по телу пробежала дрожь, точно перед большим соблазном.

Не уверенный в том, что устою, я отошел от расписаний и провел ладонью по облупленной тускло-зеленой стене. Краска посыпалась от моего прикосновения, обнажив предыдущий, желтый слой. Я поскреб раз, другой: глубже стена оказалась розовой – да, в те времена, когда мы приходили сюда всей семьей, зал ожидания был, кажется, розовым. Тот зал ожидания был скрыт под этим, картины прошлого дремали под видом новых. Я уже не мог остановиться – сперва украдкой, а потом открыто начал отдирать зеленые и желтые клочки, а потом встал возле окна и протер его решительным движением: следуя за моей рукой, по рельсам проехала дрезина, переделанная из горбатенькой «Варшавы», я хорошо ее помнил. Взбудораженный открытием, я принялся действовать энергичнее: погружал руки в воздух и разгребал, как ряску, обнаруживал каких-то людей, оглядывавших зал ожидания, только что проснувшихся, – женщин в смешно изогнутых, как кошачьи глаза, солнечных очках, в цветастых расклешенных платьях, мужчин, несущих советские транзисторы, комплекты для игры в серсо, лимонад в бутылках с фарфоровыми пробками.