Десять часов вечера: мультимиллионеры из роскошного восточного предместья Клифтон сидят за столом в своих покоях с кондиционированным воздухом. Лакомятся, например, заливным из цыпленка с соусом карри, шедевром повара с жалованьем министра (правда, без учета взяток), потягивая «Пулиньи-монтарше» и обмениваясь самыми свежими впечатлениями о Лондоне или Нью-Йорке, а также сплетнями о последних подвигах Имрат Хана. И все это под «Мустт-Мустт» — классику наиярчайшей звезды, Нусрат Фатех Али Хана, величайшего (и наитолстейшего) тенора мира.

В кинотеатрах на Сарвар-Шахид-роуд или Зебун-Низа-стрит элегантная и, как всегда, недовольная молодежь уже поглощена сладковато-приторными приключениями героев очередного болливудского

Иметь в Карачи двадцать лет и богатых родителей!

Город окутывал рыжий туман, порожденный самым естественным образом испарениями двенадцати миллионов живых существ — не считая крыс, по одной на жителя, — и субтропической жарой, искрящейся веселыми неоновыми огнями между небоскребами, зданием «Метрополитен-отеля & Фо Сизенс» и викторианскими массами Карачи-девелопмент-билдинг.

Какой-то человек в простонародной одежде — длинной рубахе с широкими рукавами, в сандалиях на босу ногу и в когда-то белой шапочке — заглянул снаружи на склад. Никто не обратил на него внимания. Город кишел нищими, пролезавшими повсюду даже ночью в надежде на подачку к ужину.

— Садык, — ответил вожак продавцов своему недовольному покупателю, — ты же сам знаешь, что мы всего лишь посредники. Не мы устанавливаем цены. С нас запросили шесть тысяч долларов, вот я и передаю их требования.

— Я знаю также, Мурад, что свои пятьсот долларов комиссионных ты берешь с цены. На десяти ракетах ты заработал бы пять тысяч. На восьми заработаешь четыре восемьсот. Видимо, для тебя это почти не составляет разницы.