– Почему?

– Потому что я должен снимать новое кино.

– Одно другому не мешает…

– Мешает, – возразил Тишкин. – Если по-настоящему, надо делать что-то одно…

– А как же без счастья?

– Работа – это счастье.

– А я?

– И ты. Но я выбираю работу.

– Странно… – сказала Алина.

Они лежали молча. Комнату наполнил серый рассвет, и в его неверном освещении проступили швы между стенами и потолком. Было видно, что одно положено на другое. Без затей.

– С-сука Каравайчук, – проговорила Алина. – Не мог дать квартиру в кирпичном доме…

– Каравайчук – женщина? – не понял Тишкин.

– Почему женщина? Мужчина.

– А ты говоришь: сука.

– Высота два пятьдесят, буквально на голове. А в кирпичных – два восемьдесят…

– А с Каравайчуком ты тоже спала?

– Дал квартиру за выселением. Сюда было страшно въехать…

Тишкин поднялся и пошел в туалет. Туалет был узкий, как будто сделан по фигуре. На стене висел портрет певца Антонова.

Тишкин понимал, что у Алины испортилось настроение, и понимал почему. Отсутствие перспектив. Женщина не может быть счастлива одним мгновением. Женщина не понимает, что мгновение – тоже вечность.

Тишкин вернулся и спросил:

– Ты что, не любишь Антонова?

– Почему?

– А что же ты его в туалет повесила?

– Там штукатурка облупилась. Я, конечно, наклеила обои. Но это бесполезно. Все равно, что наряжать трупака.

– Кого?

– Покойника… Этот дом надо сбрить, а на его месте новый построить. А еще лучше взорвать тротилом…

– Что ты злишься?

Тишкин залез под одеяло, ощутил тепло и аромат цветущего тела.

Хотелось спать, но еще больше хотелось любви. Тишкин осторожно принялся за дело.

– Я у подруги была в Германии, город Саарбрюкен. – Алина игнорировала его прикосновения, переключилась на другую волну. – Она туда уехала на постоянное проживание. Замуж за немца вышла.