— Конечно, она,— говорит Вальбурга,— но почему?

— «Почему?» — это тонкий вопрос,— говорит аббатиса,— А в применении к любому поступку Уинифриды слово «почему» становится мутным компонентом бурого месива. У меня свои планы на Уинифриду,

— Ей ведь внушали, ей разъясняли официальную версию, что наша электроника — просто лабораторное оборудование для обучения послушниц и монахинь в духе времени,— говорит сестра Милдред.

— Покойная аббатиса Гильдегарда, мир праху ее,— говорит Вальбурга,— была не в своем уме, когда приняла Уинифриду в послушницы, не говоря уж о постриге.

Но нынешняя аббатиса Круская говорит:

— Пусть так, но Уинифрида увязла по самые уши, и она будет за все в ответе.

— Аминь,— говорят обе черницы.

Аббатиса протягивает руку к Пражскому Младенцу и кончиком пальца трогает рубин на его ризах. Потом продолжает:

Сообщают, что шоссе от Лондона до Кру запрудили репортеры. Трасса А-пятьдесят один — сплошной поток автомобилей, и это невзирая на стачки и нефтяной кризис.

— Надеюсь, хоть полиции у ворот достаточно,— говорит Милдред.

— Полиции достаточно,— говорит аббатиса.— С министерством внутренних дел я была тверда.

— В последних номерах «Тайма» и «Ньюсуика» длинные статьи,— говорит Вальбурга.— По четыре страницы: британский скандал с монахинями. И фотографии Фелицаты.

— И что пишут? — спрашивает аббатиса.

— «Тайм» сравнивает нашу публику с Нероном, который бренчал на лире, когда Рим горел. «Ньюсуик» припоминает, что вот такая же британская беспечность и пренебрежение к национальным интересам довели дело до американской Декларации независимости. Они считают, что недаром история с наперстком приключилась перед вашим избранием, мать аббатиса.

— Меня бы все равно избрали,— говорит аббатиса.— У Фелицаты никаких шансов не было.

— Американцы именно так это и поняли, — говорит Вальбурга.— Просто их забавляет, а скорее, пожалуй, возмущает наша несусветная придирчивость.