— Это хорошо, что ты был в Калифорнии, Бурсак! — сказал Хасан, поднимаясь — И запомни хорошенько, что видел — внукам расскажешь, потому что здесь, — указал он на Столбы, — такого не будет никогда! Пока я жив. Хасан бросил папиросу и пошел к воротам.

— Слышь, Хасан, — окликнул его егерь. — Знаешь, на чем ты погорел десять лет назад? И снова погоришь, если не поумнеешь?

— Ну?

— Ты думаешь, ты на Столбах живешь? Нет, Хасан. Ты в государстве живешь…

Когда отошли от кордона, Хасан вдруг заметил, что Нахал тащит под мышкой здоровенный рулон красной материи.

— А это что?

— У Бурсака из конторы уперли, пока ты ему зубы заговаривал, — ухмыльнулся Нахал. — Гляди!

Они с Гуляшом развернули плакат „Все на субботник по уборке заповедника!“

— Представляешь, сколько шаровар накроить можно!

Хасан думал о своем.

— Вот что, Нахал… Я адресов уже не помню — так объясню, на пальцах. Пойдете в город, найдете старых абреков. Кто-то должен еще был остаться. Скажите — Хасан зовет… Пора начинать!..

Посланные в город гонцы вернулись к вечеру. Между ними возвышался длинный, двухметровый почти мужик с крупным грубым лицом, громадными пятернями на тощих жилистых руках, неровно стриженный, не по размеру одетый и вообще весь расхлябанный, играющий на каждом шагу, как на разношенных шарнирах.

— Солдат! — поднялся ему навстречу Хасан.

— Хасан! — завопил тот, и два сорокалетних седых мужика принялись, что было сил дубасить друг друга кулаками и бороться, пока не завалились оба на землю.

— А я аж не поверил сперва, — торопливо, захлебываясь, стал рассказывать Солдат, когда угомонились. — Пришли мальцы, говорят: Хасан зовет! А я глазами лупаю, будто с того света голос услыхал… Чего-то не знаю никого, — разглядывал он абреков. — Мелочь одна краснопузая… А, Цыган, здорово!.. Дуська, ты, что ли? Ну, баба стала! Ох, гляди, глаз положу! — он бесцеремонно огрел Дуську по спине пятерней.