— Шмяк, где твой друг Джошуа? Брательники мои скалились, цепляясь за материны юбки.

— Дома, наверное. Только что его видел.

— А чем вы занимались?

— Ничем. — Я попытался вспомнить, что мы делали такого, от чего она могла бы так разозлиться, но на ум ничего не приходило. Редкий день выпал — я не учинял никаких проказ. Братцы, насколько я видел, тоже не пострадали.

— Чем вы занимались, что вышло вот это? — Мама протянула мне лепешку: на золотистой корочке явно отчеканилось темное лицо моего друга Джошуа. Мама схватила со стола другую лепешку — и с нее тоже глянул Джош. Изображение, кумир — очень большой грех. Джош улыбался. А улыбок мама не одобряла. — Ну? Мне что — идти к ним домой и спрашивать его несчастную сумасшедшую мать?

— Это я сделал. Я посадил лицо Джошуа на хлеб. — Я только и понадеялся, что она не станет интересоваться, как мне это удалось.

— Отец вечером придет и тебе всыплет по первое число. А теперь иди — убирайся отсюда.

Тихонько отползая к двери, я слышал хиханьки братцев. Но на улице все оказалось еще суровее. Женщины шарахались от хлебопекарных камней — у каждой в руках была маца, и каждая бормотала что-нибудь вроде:

— Эй, а у меня на опресноке малец какой-то…

Я добежал до Джошуа и ворвался к ним в дом, даже не постучав. Джошуа с братьями сидели за столом. Мария кормила грудью самую маленькую сестренку, Мириам.

— У тебя крупные неприятности, — прошептал я Джошу на ухо с такой силой, что у него наверняка сдуло барабанную перепонку.

Джошуа протянул недоеденную мацу мне и ухмыльнулся — точно так же, как на лепешке.

— Это чудо.

— К тому же вкусное, — сказал Иаков, отгрызая у брата часть головы.

— Уже весь город знает, Джош. Это ведь не только у вас дома. У всех на хлебе твоя морда.