Только мы ступили на поле пшеницы, Сара навострилась к своему гнезду. Мы стояли поодаль и смотрели, как она ускользает в нору.

— Джош. Как ты это сделал?

— Понятия не имею.

— А такие штуки что — все время теперь будут?

— Наверное.

— И у нас все время будут крупные неприятности, так?

— Я тебе кто — пророк?

— Я первый спросил.

Джошуа уставился в небо, словно в трансе.

— Видал? Ничего не боится.

— Она же просто здоровая змея, чего ей бояться? Джошуа нахмурился.

— Не прикидывайся дурачком, Шмяк. Нас спасли змея и девчонка. Я даже не знаю, что об этом думать.

— А зачем вообще об этом думать? Случилось — и дело с концом.

— Ничто не случается, кроме как по воле Господа, — ответил Джошуа. — Иначе не сходится с заветом Моисея.

— Может, про это в каком-нибудь новом завете говорится, — сказал я.

— Ты ведь не прикидываешься, правда? — спросил Джошуа. — Ты действительно дурачок.

— Мне кажется, ты ей понравился больше меня, — сказал я.

— Змее?

— Ага, а дурачок из нас двоих — я?

Прожив и умерев, как мужчина, не знаю, смогу ли я описать сейчас свою детскую любовь, но вспоминать ее теперь — чистейшая боль в моей жизни и смерти, точно вам говорю. Любовь без вожделения, безусловная и безграничная — непорочное и лучистое сияние сердца, от которого кружилась голова, одновременно грустное и восхитительное. Куда ушла эта любовь? Почему волхвы со всеми их экспериментами ни разу не попытались заключить эту чистоту в склянку? Может, не умели? Может, становясь существами плотскими, мы теряем ее, и никакой волшбой ее уже не вернуть? И может, я сам помню ее лишь потому, что так долго пытался постичь ту любовь, которую оставил всем нам Джошуа?