Когда не стало Джорджии, меня вызывали, задавали разные вопросы, потом все как-то улеглось, и появилась Клаудиа. Та же игра, стоны, зеленица среди камней – колется, сильно пахнет. Помню, тело Клаудии было как тесто, которое подошло, – тронешь его, и оно заколыхается, оторвешься от ее груди, чтобы подышать, а она чего доброго совсем тебя и задавит. «Вот Агнец Божий», – сказал Иоанн, увидя Иисуса

Но все они меня отыскивали и вели обратно – и Клаудиа, и Анна, которая придет ей на смену. Что ж, целое стадо самок, а я – ягненок, я сосу их всех. И не совестно вам, несчастный, говорить о женщинах, как о животных? Потеряв Анну, я не ревел, я бродил по пастбищу, разговаривал сам с тобой. Кто-то попросил доктора освидетельствовать меня, и он сказал, что я вполне вменяем. И даже написал: «Вполне вменяем, но может и рехнуться».

– Что вы под этим подразумеваете? – спросила сиделка в больнице.

– То, что он не выносит никакого давления, никакого сопротивления. Как со всеми этими женщинами. Он не считает их, всех подпускает к себе.

– Но он живет за их счет, хитрец этакий!

– Они работали и до него. Он не обворовывает их, а живет на ренту.

Они возвращались ко мне, уводили меня к себе: Клаудиа, Анна, Эсме, Лола. Они просили одного: пойти с ними в стойло, поиграть в ягненка, а зарю встретить в мокрых от росы кустах. Женское дыхание поутру, такое свежее, тимьян, незабудки… Стоит ночной мгле убраться отовсюду, из всех уголков, птицы заводят свои арии, а молоко овец теплое, пахучее, пока они не выйдут на ветер и солнце, как Лазарь из своих погребальных пелен

– Но когда умерла ваша Эсме…

– Ну да, умерла, я ее не убивал, она сама умерла, упала, поскользнувшись и покатившись по склону. Больше я ее не видел. А потом вы сказали, что это я ее убил.

– Но она убегала. Это видели!

– Она бежала. Это совсем другое. Представьте себе: мокрая трава, раннее утро, как тут не поскользнуться. Ну и привет… Между пастбищем и дорогой, где ее нашли, двести метров.