Брось грустить по ней, мой друже,

Я нисколько той не хуже —

Посмотри-ка на меня:

Обмилую,

Обцелую

Жарче пламени-огня.

Вот такая я…

— А-а-я-я-я-я… — долго звенело над лесом. Застоявшийся горячий воздух не мог заглушить песни, и она летела, летела над деревьями, как выпущенная из клетки птица.

Девушка прислушивалась, как все дальше и дальше уносились звуки, и, набрав в легкие побольше воздуха, скороговоркой повторяла:

Вот такая,

Вот такая,

Вот такая, парень, я…

И снова прислушивалась.

— Эх ты, Алка! Тебе фамилию бы не Уралова, а Оралова, — произнес парень, не поворачиваясь. — День и ночь у меня в ушах стоят эти твои… арии. Надоело. Силосную яму докончим, ладно… а потом скажу председателю колхоза — пусть другого помощника дает…

Алка примолкла.

Лес, между тем, кончился, показалась Черемшанка. Небольшая речка серебряно-чешуйчатой лентой огибала деревню. Тысячи солнечных бликов слепили глаза. Когда въехали на мост, Алка вскочила на ноги:

— Ну что ж… Прощай, Сергуша…

И прямо с воза, через перила моста прыгнула головой вниз в воду. Завизжали от восторга копошившиеся на берегу голые почерневшие ребятишки. А Сергуша — точнее Сергей Хопров — даже не пошевелился, только скосил глаза на вспыхнувшие радугой водяные брызги.

Алка вынырнула далеко от моста и, часто взмахивая руками, поплыла к берегу.

Когда Уралова, еще в не успевшем просохнуть платье, подошла к силосной яме и взялась за вилы, Сергей Хопров не сказал ей ни слова, только подумал: «Пойду к председателю сегодня же. Или завтра, в крайнем случае. Пусть другого помощника дает…»

Но подумал просто так, из упрямства, чтобы обмануть себя в чем-то…

А песня взлетала теперь уже над деревней:

Иду я тропинкой степною росистою —