Кто-то заглядывал и исчезал, а две тетки – одна в клеточку, другая в горошек – воззрились на Диму с негодованием, кивают Лере, словно сговорились.
Дима желваками играет, в полку постельную вцепился руками – холодно, а мозгам – пекло, снова приступ намечается, сил нет, страх берет, стыдно открытой двери, крика, поклепа… стыдно, мама, спаси сына… все. Помолчали.
– Ладно, нечего тут, рты разевать на чужую беду, – хлопнула дверью, засуетилась над упавшим мужем. Нашатырь под нос, таблетку под язык, уложила, убедилась, что снова те же приметы (и пятна повыступали), накрыла одеялом и, тяжело вздыхая, отсела в свой угол…
«…Все равно я держала руль в руках: в больницу его водила, уколы ему научилась делать, выходила и тогда уже поняла: не нужна я ему, уйдет он от меня не сегодня завтра, чудес не бывает. Жалеть жалею, на ноги поставила, к матери вот его везу, а там – бог с ним. Я не в обиде, что меня не так понимают, не в обиде.
И вы там – как хотите судите, а я не волк и не овца. Я не упала духом от передряг. Я и детей людьми выведу, и сама от жизни счастье получу! Я – журналист, я повидала человеческий материал – на два романа бы хватило! Но я не романы писать, я как строила, так и буду строить свое счастье. Один сошел с дистанции – не беда. Мы и сами с усами. Вернемся через пару лет к этой теме и сочтемся – кто кого: жизнь меня или я – ее?
Так что будьте покойны, ваша дочь своего отца-офицера не подведет, и детям за мать краснеть не придется. Сами, повторяю, с усами! Чего и вам желаем. Целую, Лера»