Это сама жизнь, так уж случилось, дорогая моя! Как никотин в конце концов влезает в кровь, становится частью тебя, так и проклятье раннего ангельского утра на рыжем скальном гребне, заиндевелая за ночь палатка, синие тени в глубине ущелья, прямо под ногами, тонкая и познанная тайна единения с горой, с облаком, с рекой, с небом, тайна, которую ты знаешь только один, – это не даст тебе жизни иной, иной тоски, иной мечты.

В конце концов, горы и сделаны для того, чтобы показать человеку, как может выглядеть мечта!

Все это Володя подробно и внятно пытался объяснить красотке Рите, которая непрерывно обдавала его плодами табакокурения, преданно таращила глуповатые серые глаза, иногда неизвестно отчего проверяя, стоит ли рядом с креслом ее большая хозяйственная сумка. На решение идеологически важного вопроса из жизни семьи Рита отвела ограниченное время. «Хорошо, Вов, – сказала она, поднимаясь, – я все поняла». Это означало, что он, Садыков, ей в затеянном не товарищ и что она теперь будет действовать сама. Не знал Садыков, действовала ли Рита, силен ли был напор. В Сашином поведении никаких следов энергии жены не обнаружилось, очевидно, он хорошо контролировал ситуацию дома. Однако, когда погиб Рем Викторович Хохлов и о его гибели стали распространять самые невероятные измышления, Рита позвонила Володе на работу. Как раз монтировали одиннадцатый этаж, было весьма ветрено. Садыков полсмены упражнялся наверху в силовой акробатике, когда снизу стали кричать, что его к телефону. Зачем? Кто? Срочно! Сказали – срочно! Чертыхаясь, Володя стал спускаться. Сильно дуло, и где-то все время грохотал лист жести. Иду! Спустился, добежал по грязи до конторы, где Виктория, секретарша Табачникова, недовольно поджав губки, сидела у снятой с одного из телефонов трубки. Много себе в последнее время этот Садыков позволяет: и грязными сапожищами по ковровой дорожке, и дамочки звонят истерическими голосами.