Я, хотя непонятно почему, но тоже вдруг заволновалась, ощущая сосущее напряжение, которое, наверное, испытывает животное, чувствуя себя выслеженным начинающейся охотой. И ощущение опасности, и боязнь быть пойманной, и странное, почти эротическое возбуждение от погони— все вдруг разом сливается в этом напряженном волнении. В конце концов один из ребят неизощренно полюбопытствовал:

— Извините, девчонки, вы на каком языке говорите?

— На русском, — без тени кокетства, так что безразличие и мелонхолия полностью смешались в интонации, ответила моя подружка.

— А почему не на английском? — попытался развернуть разговор настойчивый ухажер.

— А мы о вас говорим, — игриво перехватила я ниточку безвкусного обмена фразами. Впрочем, особенно игриво не получилось.

Тем не менее ребята сразу оживились, будто прозвучал трубный сигнал «в атаку».

Значит, сплетничаете, — подхватил другой парень.

—Так точно, — я склонила голову набок, заговорщицки улыбнулась и подняла брови, как то животное, на которое идет охота, когда оно вдруг неожиданно останавливается и замирает на мгновение и пристально смотрит на своих преследователей, как бы говоря удивленно: «Так вот кто охотится за мной».

— Смотри, Стив, как девчонки здорово устроились, сами отлично понимают всех вокруг, тогда как их разговор нам с тобой абсолютно недоступен. Получается, что у них перед нами очевидное преимущество, — сказал один из ребят.

Я согласно улыбнулась этому, в общем-то, правильному замечанию и сказала примирительно:

— Нам никакого преимущества не надо, мы не конкурируем здесь ни с кем. Хотя, конечно, это и есть настоящее уединение. Именно так я понимаю уединение, — и, посмотрев на ребят и заметив, что они не очень врубились, о чем это я, добавила снисходительно: — Я понимаю настоящее уединение как возможность быть при желании непонимаемой там, где ты понимаешь все и всех.