В страхе затаилось, притихло Покровское, Только Иван с Душенькой вроде не замечали ничего вокруг, каждый день урывали минутку-другую для сердечной встречи.

И не надо им будто другого счастья.

О будущем не загадывали, пока не задумал Иван писать с Душеньки портрет.

— Не могу, — говорит, — сдержать стремления улыбку твою дивную запечатлеть и тем — сохранить.

— Что ж ее хранить, — удивляется Душенька, — если я рядом и могу в любую минуту улыбнуться тебе, как захочешь — Не для себя, — объясняет Иван. — Мне того счастья хватит с лихвой. Для потомков.

Смеялась Душенька:

— Им моя улыбка ни к чему. Свои девушки подрастут.

Но Иван стоял на своем..'.

Другое дело, что портрет писать — не украдкой словом-другим перемолвиться.

Время нужно и место, чтобы усадить Душеньку как следует, кисти, краски разложить, холст натянуть… Судьба, однако, и здесь поначалу пошла вроде бы навстречу.

Затравили егеря волчью стаю. В минуту поднялась и умчалась с гиканьем княжеская охота.

Тут и метель, будто специально ждала случая, налетела, завьюжила, замела дороги.

Не вернется князь Юрий в Покровское раньше, чем уляжется непогода.

А уляжется, похоже, не скоро.

Потому не торопится Иван Крапивин, аккуратно смешивает краски, улыбается Душеньке, долго смотрит, никак не налюбуется.

— Скоро, Ванюша?

— Потерпи, голубушка.

— Потерплю, милый. Только… боязно.

Страшно Душеньке.

Строго-настрого запрещено крепостным актрисам принимать гостей у себя во флигеле, тем паче мужеского пола. Да еще ночью.

Трепещет Душенька.

Но — просил же милый! — нарядилась во все лучшее.

Алый сарафан искусно расшит золотыми и серебряными нитями, мелким речным жемчугом. На голове — такой же нарядный кокошник, тонкая, прозрачная фата невесомым облаком окутала плечи.