Пока.

— Вы, стало быть?

— Стало быть — я.

— Очень приятно. Перетереть бы?

— Прошу.

Черт его знает, с чем он пожаловал, этот крепыш, в неброском черном кожаном пиджаке и черной же рубашке, небрежно расстегнутой на груди?

За годы, что обретался в арбатских переулках, к тому же в неспокойном антикварном деле, Игорь привык ко всему.

И потому не испугался — насторожился немного.

В принципе же был готов и к неприятностям, и к нечаянной удаче.

В равной степени.

Он провел незнакомца вниз, в подвал, где разместился еще один торговый зал, рассчитанный на понимающую публику, не в пример фланирующим зевакам, случайно свернувшим с Арбата.

Дальше — небольшой кабинет.

— О! Тут, я смотрю, у тебя пейзаж интересней.

Ничтоже сумняшеся крепыш перешел на ты, отчего неприязнь Игоря Всеволодовича заметно усилилась.

Гость, однако, чувствовал себя уверенно.

Предложенное кресло занял с хозяйской небрежностью, при этом беззастенчиво разглядывал Игоря в упор.

Но прежде, едва переступил порог, трижды, широко — и явно в расчете на внешний эффект — перекрестился на образ Божьей Матери, висевший над столом хозяина.

— Ну-с, позвольте представиться: Михаил Суров, православный.

Теперь все сошлось воедино.

Старинный крест на голой груди — разумеется, золотой, щедро усыпанный алмазами.

Пронзительный взгляд бледных глаз.

Демонстративное крестное знамение.

И наконец, многозначительное — «православный».

Не фанатик, истово верующий во Христа, но очень хочет казаться.

— И? — Игорь смотрел холодно.

— И твой сосед. Прошу, как говорится, жаловать.

Насчет любви — не настаиваю, ориентация нормальная. У тебя вроде тоже.

— Православный натурал — это понятно. А… со-сед?

— Еще проще. За углом…

Суров назвал соседний переулок, в буйной зелени которого примостился магазин-близнец — маленький, тесный, с таким же, как у Игоря, узким кругом постоянных клиентов.