— Его-ор! — тонко запел он. — Ну, лешак! Вот уж не чаял. Давненько ты здесь не бывал, давненько! И дорогу не забыл, поди ж ты! Здорово, здорово!

Мне он осторожно пожал руку, долго вглядывался; наконец сказал с сожалением:

— Нет, не узнаю! Глаза подслепые, память худая стала. Чей, Дементьич, мальчонка?

— А не здешний. — Хозяин присел на корточки, закурил. — Квантерант мой. В собесе работает — во, видал?

— О-о! — Мохов снял с себя куртку, положил на бревно и вежливо сказал:

— Присаживайтесь.

Сам сел рядом и начал свёртывать цигарку. Густой махорочный дым, смешанный с дымом костра, окутал мою голову. Тишина стояла над лесом; пыхал костер, трещали в нём угли, но над всем тем, что находилось вне этой поляны, тишь была прямо-таки мёртвая.

Я поднялся и пошёл к темнеющим в быстрых сумерках деревьям.

— Далеко не ходи! — послышался сзади голос Григория.

— Стреканёт какая-нибудь гада.

Старики о чём-то тихо разговаривали. Я смотрел на них и думал:«Почему эти люди, по идее уже переставшие двигаться по своему земному пути, у которых и дел-то на нём: цигарку выкурить, суп сварить, покалякать между собой о всяких глупостях вроде погоды, кажутся мне иногда более значительными, нежели я сам?» И это несмотря на разницу в кругозоре, образовании. Я раньше много сталкивался с пожилыми людьми, но чрезвычайно трудно обычно находил с ними общий язык из-за переполняющей их страсти к поучениям. А Дементьича я полюбил. Он ничему не учит, но пребывание рядом с ним оказалось очень полезным именно в жизненном смысле.

— Гено! Генко-о! — донеслось от костра. Я подошёл.

Дементьич сидел один, вид имея весьма благостный и таинственный.

— Сядь, посиди. Гришка в лес убежал, за травой — он её в любой темноте чувствует. Подождём его, посидим, потолкуем. Хорошо в лесу ночью! Меня от его огромности всегда в сон клонит, а уснуть боюсь — унесёт куда-нибудь, в неведомы края.