Вы знаете, обычно пишут: «Солнце цеплялось за верхушки сосен (или елей)», фраза, в общем-то, правильная и даже красивая, но после того, что увидел, не смог бы, клянусь, не смог бы я написать такой фразы, ибо она была бы неправдой. Солнце не цеплялось за верхушки, а падало в какой-то неизъяснимый морок (пока сам не могу растолковать этого слова, но чувствую, что оно верно, ибо складывается из тумана и охватывающей всё небо золотистой измороси), и в этом тумане, измороси, во всём мороке изумрудно блестят, переливаются, плещутся те луга, о которых я тоже уже писал, и нет им ни конца, ни края, а я на скамейке, как на шлюпочке, — и катится солнце за зыбкий горизонт. А там, где должен стоять лес, — и я совершенно точно знаю, что он там есть, буйный, причудливый хаос зелени, и где-то там, среди этих зелёных сверкающих россыпей, одиноко бродит худая старая лошадь.

Я увидел её и сразу забыл. А она, вырвавшись из этой круговерти, подошла к нашему дому и коснулась мягкими губами моей щеки. Я испугался, вскрикнул и кинулся к крыльцу. На нём стоял хозяин и усмехался.

— Что, боишься? — спросил он. — Не бойся, это меринок мой, Андрюха. Андрюх, иди сюды. Я тебе сахарку вынес. На, милок. Ишь, баловник, отворачивается. И то, там трава-то — ах, сахарная! Сам бы ел — ну, ей-богу, пра!

— Между прочим, — холодно сказал я, — рабочий скот держать в личной собственности граждан воспрещается.

— Да как тебе сказать. — Старик почесал затылок. — Он, если по правде, и не мой вовсе. Так только, считается. Прибрёл прошлой осенью, да так и живёт. Я доложил, куда следует; приходили, смотрели. Но только все говорят, что не ихняя. Я и оставил. Кому он нужен, такой старый? Я думаю, он от цыган пришёл. Они в прошлом годе туточки проходили. Видно, забить хотели или продать, а он о том вызнал да ушёл. Я и рад — пущай живёт, всё какая-то живая душа рядом. Андрюха, Андрюх — иди сюды, дурачок!