От улыбки у девушки на щеках заиграли ямочки, но совсем не из-за них мне показалось, что она похожа на белку, во всяком случае, она была такая же хорошенькая. Если у нас с ней и вправду была когда-то одна жизнь на двоих, значит, на том дереве было две белки, и мысль об этом, о беличьих играх с этой таинственной Апельсиновой Девушкой, пришлась мне по душе.

Но почему она так иронически, почти вызывающе, улыбается? И кому она улыбается на самом деле, мне или своим приятным мыслям, чему-то, что всплыло у нее в памяти и не имеет ко мне ни малейшего отношения? Может, она смеется надо мной? Над этим тоже следовало подумать. Но ничего забавного в моей внешности не было, по-моему, я выглядел совершенно обыкновенно, и уж скорее она, а не я, могла показаться смешной с этим прижатым к животу огромным пакетом с апельсинами. Да-да, наверное, над этим она и посмеивается, над своим видом. Наверное, ей свойственно обостренное чувство самоиронии. Ценное качество, которым могут похвастаться далеко не все.

Я не осмеливался снова встретиться с ней глазами. Глаза мои не отрывались от большого пакета с апельсинами. Сейчас она его выронит, подумал я. Только бы этого не случилось. Но как раз это и случилось.

В пакете было не меньше пяти килограммов апельсинов, а может, и все десять.

Трамвай тащится по Драмменсвейен. Постарайся представить себе эту картину. Его дергает и качает, он останавливается возле американского посольства, останавливается на Солли пласс, и тут, перед самым поворотом на Фрогнервейен, происходит то, чего я боялся.

Трамвай неожиданно накреняется, так мне, во всяком случае, показалось, Апельсиновая Девушка едва не теряет равновесия, и я понимаю, что должен спасти этот огромный пакет с апельсинами. Сейчас… только сейчас!