— Привет! — воскликнул он непринужденно, даже развязно. У него было несколько голосов, и он по наитию прибегал к нужному.

— Привет! Что-то вы раненько!

— Ты тоже ранняя пташка.

— Я? А пили бы вы молочко, если бы я дрых? — осклабился молочник и застыл, откинув голову.

Теперь, когда он стоял рядом, выяснилось, что он грубоват, очень простонароден, — что называется «от сохи». Лет сто тому назад такой тип людей смешали бы с грязью, но теперь они расцветают пышным цветом и в ус не дуют.

— Ты разносишь молоко по утрам, да?

— Да, а разве не видно?

Паренек старается выглядеть весельчаком — но даже неуклюжие шутки могут быть такими милыми, когда слетают с желанных губ.

— По крайней мере я не разношу его по вечерам, и я не бакалейщик, не мясник и не угольщик.

— Здесь живешь?

— Может, здесь. А может, не здесь. Может, летаю сюда на аэроплане.

— И все же, я думаю, ты живешь здесь.

— Что с того?

— Если ты — да, то да, а я если нет, то нет.

Бессмыслица имела успех и была встречена раскатистым смехом.

— Если ты нет, то нет! Ну и загнули! Забавный вы. Надо же так загнуть. Если ты нет, то нет! Гуляете в исподнем, еще простудитесь ненароком, тогда придет вам конец! Вы из гостиницы, верно? Угадал?

— Нет. Приехал в гости к Доналдсонам. Ты видел меня вчера.

— А, к Доналдсонам! Вот оно что. Так это вы — папаша из окошка?

— Папаша… Это уж чересчур. Если я папаша, то ты… — и он, не договорив, ущипнул паренька за нахальный нос. Тот увернулся — как видно, привык к таким шуткам. Вероятно, нет ничего, на что он не согласился бы, если подойти с умом, — частью из озорства, частью из почтения.