Майя крепко спала, завернувшись в простыню. Тени от длинных ресниц острыми лучами лежали на ее щеках. Веки были неплотно прикрыты, и в узком зазоре двигался влажный глазной белок, проводник в мире видений и грез. Казалось, этот сон ничем не потревожить. Однако тихого перезвона телефона оказалось достаточно, чтобы Майя открыла глаза. Звук раздавался где-то совсем близко. Она пошарила рукой вокруг себя. Тщетно. Внезапно все стихло. Майя уронила было голову обратно на подушку, но телефон зазвонил вновь.

– Какого черта! – вырвалось у нее, и она поползла по кровати, перерывая ее белоснежные глубины. Наконец Майя нашла телефонную трубку.

– Да, алло? – выдохнула она в нее. – А, это вы… Здравствуйте. Да, разбудили. Я спала. Ладно, ничего. Что там у вас?

Она с головой скрылась под простыней. Некоторое время оттуда доносилось бессвязное бормотание, но внезапно Майя вынырнула на поверхность. Теперь ее голос звучал отчетливо и возмущенно.

– Ну что вы говорите такое? Ничего подобного! Сначала она снимала парад нацистских войск, а потом – аборигенов в Африке.

Она села на кровати, свернув простыню белой плюшкой вокруг себя.

– Вы что, думаете ее действительно интересовал этот Третий рейх? – фыркнула она. – Я вас уверяю, гораздо больше ее беспокоил крошка Геббельс, который путался в ногах, мешал работать и стучал шефу.

Майя свесилась с кровати и нащупала на полу пачку сигарет. Выдернула одну, прикурила, невнимательно и нетерпеливо слушая кого-то на другом конце провода.

– Терпеть не могу эту болтовню,– проворчала она, не вынимая сигареты изо рта. – «…фотография, как способ усложнения существующего пространства, многомерность, искажение измерений…» Я вас умоляю. Какая чушь! Белые пятна на ночных снимках – это рефлекс, отражение, блик– что угодно.