“А мне от вашей власти ничо не надо. Я один проживу. Тока моими лошадками, смотрите, не подавитесь”.

Природная чалдонская злость и упрямство нашептывали ему собрать всех детей с внуками и немедленно двинуться через границу в Китай, но старик Брюхов решил пока подождать. Он проглотил самую страшную за всю свою жизнь обиду и начал искать пережогинское золото. В

Атамановке многие считали, что оно все еще где-то поблизости. Во всяком случае, ни японцы, ни чекисты, ни белые его так и не нашли.

Вот с этим-то золотом уже можно было думать о том, чтобы перебраться на ту сторону.

Пережогин вошел в Атамановку летом 1918 года. Его отряд остановился здесь по дороге в Читу. Высокий, почти под два метра, он расхаживал по станице с длинной дубинкой и агитировал против Советов. Бабам нравились его густые седые кудри, а на мужиков производила сильное впечатление огромная, с чайный стакан, трубка с полуметровым чубуком. Впечатляли и две бомбы, висевшие на ремне.

“Анархия, – говорил Пережогин красивым голосом, опершись на ограду палисадника, – это вам, братцы, не комиссарская власть. За анархию умереть не жалко”.

В Атамановке умирать никто не хотел, но помимо всеобщего торжества анархической идеи Пережогин обещал деньги.

“И не паршивые “керенки”, – говорил он, постукивая дубинкой по своим необыкновенно высоким сапогам. – Золото, братцы. В монете и в слитках. Так что седлайте коней”.

В качестве аванса он раздавал кусочки золотой утвари. Те, кто бывал в Манчжурии, понимали, что это золото из буддийского монастыря, но чужого бога никто не боялся. В Читу с пережогинским отрядом из

Атамановки отправилось тогда пять человек.

Наталья, жена Егора Михайлова, вынесла из дома своего новорожденного

Митьку и положила его на дороге. Егор подъехал к ней, стегнул ее плеткой, спрыгнул с коня, подобрал копошащийся сверток и переложил его на обочину. Отряд двинулся мимо надрывавшегося от крика Митьки, заглушая его вопли лихой казацкой песней со свистом и улюлюканьем.