Нужно было вернуться и посмотреть еще раз, но при одной мысли об этом я ускорил шаги.

– Проголодались? – спросила Иветт. Она теперь иногда говорила мне «вы», а иногда «ты». – Вот и хорошо. У нас сегодня ракушки «сен-Жак». Как погуляли?

– Хорошо, – ответил я.

– После прогулки совсем другой аппетит, – заметила мать Иветт, госпожа Пуапель.

Действительно, после этой прогулки у меня был совсем другой аппетит – одна мысль о еде вызывала у меня тошноту и отвращение. К тому же в комнате сильно пахло Ляруссом, и этот запах для меня сливался с тем, что я увидел, или с тем, что мне показалось, будто я увидел, на старом кладбище.

Многое переменилось в этом доме. На стенах новые обои из какой-то синтетической пленки, похожей на гобелен. На голом когда-то полу настоящий турецкий ковер, новая люстра, новая бронзовая решетка у камина вместо старой чугунной, телевизор с большим экраном. И лишь одно, пожалуй, осталось прежним – книжный шкаф, на полках которого и тогда уже стояли все семнадцать тяжелых томов Большого всеобщего словаря XIX века Лярусса, и тогда заполнявшие дом запахом старой слежавшейся бумаги и прогнившего клейстера.

И все-таки я пообедал и распил с господином Леннеком полбутылки кальвадоса, чего я себе уже давно не позволяю, а потом Иветт предложила мне отдохнуть. Они предоставили мне маленькую комнату, очевидно, переселив из нее на время Жюстин.

– Тебе тут не жестко будет? – спросила Иветт, потыкав кулаком в новенькое накрахмаленное белье, которым была застелена, очевидно, специально для меня, узкая железная кровать.

– Нет, – ответил я. – Спасибо.

Вошла госпожа Пуапель с кувшином и большой фарфоровой чашкой.

– А это, – сказала она, – домашний сидр. Жан-Люк нас так приучил, что и мы теперь все пьем сидр.

– Что это у вас тут на старом кладбище? – спросил я.

– А что?

Иветт и госпожа Пуапель быстро переглянулись.

– Там, – сказал я, – могила разрытая… И в ней что-то такое копается…