— Пойдем на Трафальгарскую площадь, Кэдди. Купим себе пирожных, голубей покормим — и полюбуемся на бал гробовщиков.

И они опять разражаются смехом. «Бал гробовщиков» — это их личная шуточка; шутки-то главным образом и сохранились от тех трех лет, что они провели по соседству, каждодневно поверяя свои мысли друг дружке.

Скоро две женщины уже идут по лабиринту улиц, каждая из которых совершенно для них бесполезна, — улиц, о которых они знают только, что на них расположены другие бордели и дома свиданий, улиц, уже предназначенных к сносу градостроителями, которым грезится широкая авеню, названная в честь графа Шефтсбери. Перейдя незримую границу приходов Святой Анны и Святого Мартина-в-полях, женщины не обнаруживают никаких свидетельств присутствия здесь святых либо полей, если не считать последними окруженную деревьями лужайку на Лестер-сквер. Нет, глаза двух женщин отыскивают кондитерскую, в которую они заходили при последней их встрече.

— Разве не эта? — (В нынешние новые времена лавчонки появляются и исчезают так скоро.)

— Нет, дальше.

Лондонские кондитерские («petisseries», как стали они титуловать себя в последние годы) — жалкие, маленькие заведения, походящие на принаряженные лавки скобяных товаров и выставляющие в витринах нечто приплюснутое, поименованное в честь geteaux,

— Два вот этих, пожалуйста, — говорит Конфетка, указывая на самые что ни на есть липкие, сладкие и богатые кремом из выставленных на прилавке пирожных. — И вот это. Две штуки — да, по паре каждого.

Женщины посмеиваются, ободренные самой механикой согласованных действий двух старых подружек. Большую часть их жизней им приходится старательно избегать любого слова и жеста, которые способны стать препоной для переменчивых приливов мужской гордыни, и какое же это облегчение — забыть обо всем и дать себе волю!

— Каждое в свой стаканчик, медама. — лавочник, превосходно сознающий, что леди из них такие же, какой из него француз, взирает на двух посетительниц плотоядно, но не без подобострастия.