— Только представь, — говорит Каролина. — Ты помрешь, а твоя картинка лет еще сто протянет. И если бы я скорчила рожу, то и рожа протянула бы… Просто дрожь пробирает, правда.
Конфетка отсутствующе поглаживает свой сверток, размышляя, как бы ей направить разговор в русло не столь нечистое. Она смотрит через площадь на здание Национальной галереи, и мучительные воспоминания о мужчине со щеткой для ногтей понемногу выветриваются.
— А как же живописные портреты? — спрашивает она, вспомнив о преувеличенном обожании, с которым Каролина относится к студенту-живописцу, однажды расплатившемуся с ней рисунком, изображавшим долины Йоркшира — так, во всяком случае, уверял студент. — От них тебя дрожь не пробирает?
— Это совсем другое, — отвечает Каролина. — Там же… ну ты понимаешь… короли и всякие такие люди.
Конфетка издает смешок, — репертуар их у нее энциклопедический, — этот проказливо язвителен:
— А портрет Китти Белл — помнишь, его написал втюрившийся в нее старый козел из Королевской академии? Портрет даже на выставке висел, мы с Китти ходили смотреть. «Цветочница» — так он назывался.
— О, да, ты права, — эта шлюшка. Конфетка напучивает губы:
— Завидуешь. Ты вот вообрази, Каролина: художник умоляет тебя позволить ему запечатлеть тебя на холсте. Ты смирно сидишь, он трудится, а под конец дарит тебе портрет, написанный маслом, похожий… похожий на твое отражение, которое ты видела в зеркале в ту пору жизни, когда была еще прехорошенькой.