Душа у бляхи отмякла. Он выбросил прогоркшую папиросу и закурил новую.

— На симферопольский, говоришь? — Бляха посмотрел на часы. — Поздно, уже ушел.

— Да как же ушел — не ушел. Вон он, на пятой платформе. — Человек замахал руками.

— Сказано, ушел — так ушел. Слышишь, дымком запахло?

— Это северомуйский ушел, а мой еще — вон стоит.

Бляха пожал плечами:

— Ушел, не ушел — не мое дело. На пятую платформу не возим, чужой участок.

— Друг, выручите. Опаздываю.

Но бляха знал себе цену.

— На третью отвезти — могу. Хочешь на третью — грузи чемоданы.

— Да зачем мне на третью? Мне на пятую, к симферопольскому.

Бляха знал, что он делает. В носильно-тележечном ремесле он разбирался тонко. Главное — выждать момент, когда поезд вот-вот уходит. Тогда клиент последние штаны с себя снимет. А так, за тридцать копеек — пускай дураки работают.

Бляха курил и слушал, как лязгнули малиновым звоном буферные сцепки вагонов. У симферопольского, на пятом пути.

— Господи, — сказал человек.

Бляха, тот не сказал ничего, он еще не докурил папиросу.

— Ну, — сказал наконец бляха, — ставь свои чемоданы.

Пассажир сложился скобой, так что выперли на спине под плащом верблюжьи горбы лопаток. Чемоданы грохнули о телегу, и бляха полегонечку тронул.

Поезд уже дрожал.

— Пошибче бы, — нервничал пассажир и брякал в брюках монетами.

— Доставим. — Бляха остановил телегу. — За поклажку не беспокойтесь, — сказал он, неторопливо закуривая. — В целости будет поклажка. Извиняюсь, какой вагон?

Поезда приходят, поезда уходят, а вокзал остается на месте.

И с вокзалом — бляхи.

Они стояли рядком, руки положив на тележки, и беседовали о Тунгуском метеорите.

Бляха э 15 тоже беседовал помаленьку, а когда разговор стихал, разглаживал в широком кармане морщинистый трудовой рубль.