— Кто читал Чехова, руки вверх, — долетел до нас от доски легкий голос Василия Васильевича.

Никакого леса не выросло. Даже девочки и отличники позабыли, где у них руки. И только одна былинка, один бледный чахлый росток непонятно какой породы пробился возле окна.

Я сам не понял, почему я ее поднял. Какая-то тугая пружина подбросила ладонь к потолку, и пять деревянных пальцев за что-то там ухватились. Рука моя была белая, и тень от белой руки, черная и тяжелая, давила мне на лицо.

— Филиппов, — вяло сказал директор, должно быть, и сам не рад, что напросился на такого рассказчика. — Это вы зачем руку? Почему?

Почему? Однажды в вязанке газет, когда мы собирали макулатуру, мне попалась тощая, как селедка, книжка писателя Чехова — приложение к журналу «Нива». Книжка была старая, но смешная, особенно я запомнил рассказ про одного мужичка, который ночью проходил через кладбище.

Я поднялся; рука болталась под потолком, поднявшись вместе со мной.

— Руку-то опустите. Уже можно и без руки. Вы читали Чехова? Что? Когда? Расскажите.

Только сейчас я понял, каково это говорить, не подумав.

— Рассказ называется «Святочный», — выдавил я, как из камня воду.

— Как вы сказали? «Святочный»? Хорошо, послушаем «Святочный».

Я размял зубами язык и начал:

— Значит, так. Однажды…

И тут отличница Скворушкина бодро и весело подхватила:

— …В студеную зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз…

— Замолчи, дура, — крикнул я через головы.

— Сам дурак, — ответила отличница Скворушкина и показала мне голубой язык.

Пришлось начинать сначала.

— Однажды один мужик вышел из дому. Вышел он, значит, из дому, и только он это вышел…

Я вспомнил, что было с этим мужичком дальше. И как говорится

— на свою голову. Потому что было там так смешно, что я не выдержал и закачался со смеху.