Бедный Ротшильд в знак согласия несколько раз тряханул своей растрепанной чуприной.

— Я знаю — на тебя можно положиться. — Рабби Гилель снова помолчал, словно в этом молчании черпал упорство и силу. — Как хорошо, что ты меня и несчастного реб Залмана не послушался — никуда отсюда не уехал. Поехал бы за счастьем к родственникам-неродственникам, а угодил бы по дороге прямо в беду. Немцы хозяйничают в Варшаве. Немцам уже сдался Париж. Видно, всех тамошних богатеев-Ротшильдов там уже и в помине нет. Может, сели в свой самолет, погрузили все свое добро и вовремя махнули к своим родичам в Америку. А может, не успели, и немцы их… — Он выразительно провел своей пастырской рукой по шее. — Ведь от смерти никакими деньгами не откупишься. Красные, конечно, безбожники и негодяи, ничего хорошего и от них не дождешься, но они, слава тебе, Господи, пока евреев не убивают.

— А за что они господина аптекаря упекли в Сибирь? Чем он перед ними провинился? Тем, что продавал их женам французские духи и мази без скидки?

— В чем провинился? А в том, что мечтал хотя бы на старости лет поменять всех своих прежних покупателей — литовцев, русских, поляков — на одних евреев и закончить свою жизнь не в Литве, не в России, а на Святой земле, — сказал Ицику его наставник. — Я этого его желания никогда не одобрял. Я всегда хотел дожить свой век и умереть тут, в синагоге, на Кирпичной улице.

— И мне бы хотелось прожить все мои годы тут… над рекой… под этими густыми липами, под эти перепевы птиц по утрам. Другой святой земли мне не надо. Для меня, рабби, вокруг бани вся земля святая.

Рабби Гилель натужно рассмеялся. Что с неотесанного парня возьмешь?

— Ты меня не понял. Да ладно. Заболтались мы с тобой. Пора возвращаться на Кирпичную. А мне страшно — вдруг там все заколочено? Плохо, очень плохо, когда дышишь страхом, а не воздухом. Так долго не протянешь, — признался рабби Гилель, нахлобучил на ермолку шляпу и вышел.