— А сейчас? — спросил я.

— Нет.

— Вы ведь уже писали много статей и лекций, — продолжал я. — Никак не могу понять, сознавая всю сложность Вашего положения, почему Вы застряли на первой странице?

Он слегка приподнял руку, прежде чем ответить:

— Это пагалич моей воли. Вся легция четко пгедставляцца у меня в голове, но как толко я написать одно слово, не вашно по-английский или по-немецкий, мне стгашна, что я не смогу писать следующий стганица. Как будта кто-то кинул камень в окошка и весь дом зашатался — так и вся идея. Это повторяцца, пока я не впадать в отчаянье.

Оскар также поделился своим все возрастающим страхом умереть, прежде чем он закончит лекцию. Еще его опасения были связаны с тем, что лекция выйдет бездарная, и тогда он сам будет желать своей смерти. Эти страхи парализовали его.

— Я есть потерять вера. У меня болше нет, нет та увегенность в себе. В моя жизнь было слишком много иллюзий.

Я старался верить своим собственным словам:

— Нельзя терять уверенность, а сомнения исчезнут сами собой.

— Увегенности нет у меня. За это и все дгугие весчи, который я потерял, я должен благодагить нацисты.

Была середина августа и положение, куда ни глянь, ухудшалось. Поляки готовились вступить в войну и проводили мобилизацию. Оскар все так же бездействовал. Я очень беспокоился, хотя мне удавалось сохранять невозмутимый вид.

Он сидел в своем массивном кресле, тяжело дыша, словно раненый зверь.

— Как можно писать об Уолте Уитмене в такой ужасный времена?

— Почему бы Вам не сменить тему лекции?

— Нет газница какой тема. Это все равно бэззполезна.

Как друг, я каждый день навещал его, забросив занятия с другими студентами, в ущерб своему заработку. Я стал волноваться, если дела и дальше так пойдут, Оскар покончит с собой, и изо всех сил хотел помешать этому.