Белая собака подняла на меня глаза, потом отвернулась и продолжала ждать.

Меня начало тошнить.

— Однако, мсье, столько переживаний из-за пса… А как же Биафра?

— Биафра? Вы надо мной издеваетесь?

— Короче говоря, если вам нет никакого дела до Биафры, то вы можете позволить себе так же относиться к собаке. Сейчас существует новая казуистика, которая, оправдываясь Биафрой, Вьетнамом, нищетой стран третьего мира и Бог знает чем еще, освобождает вас от необходимости перевести слепого через улицу.

Револьвер выскользнул из моей влажной руки.

— Иди сюда, Белая собака.

Батька с трудом поднялся, сделал шаг в мою сторону, понюхал дуло револьвера…

Нет, черт побери, никогда.

Какое мне дело до чернокожих? Они такие же люди, как все. Я не расист.

И потом, убить собаку — значит признать себя побежденным, мсье Ромен Гари. Это капитуляция перед противником. Такого со мной еще не случалось. Никому бы и в голову не пришло сдаться, имея в руках заряженный кольт.

На заросшие жестким кустарником холмы сошел голубой туман и смягчил колючий ландшафт. Но мягкость осталась снаружи.

Я закурил гаванскую сигару, стоимости которой хватило бы на то, чтобы одна индийская семья завтракала, обедала и ужинала в течение десяти дней.

Мне стало легче.

Я потрепал Батьку по загривку:

— Прорвемся.

Он вильнул хвостом:

— Они не пройдут!

Он дал мне лапу.

Жаль, рядом не было стены, на которой я мог бы нацарапать пару гуманистических лозунгов.

«Человек себя покажет!»

Когда можно уцепиться за надежду, мне нет равных. «Я — чемпион. Человек победит, потому что он сильнее!»

Короче, я мошенничал как мог. Но главное — я выиграл. Я снова взял Батьку на поводок и открыл дверцу машины. Он прыгнул на сиденье. Конец маленькой психологической драмы.