— Это точно она, — сказал папаша Крюшен.

— Мне очень жаль. У меня ее больше нет. Я обратился к защитникам животных, даже дал объявление в газете… Никто не отозвался.

— Мы здесь на каникулах, — сказал старик. — Мой сын приехал с женой в Лос-Анджелес, чтобы посмотреть, понравятся ли им эти места, и при случае подыскать дом. Потом он вернулся в Алабаму уладить свои дела, прежде чем окончательно здесь обосноваться.

— Алабама — красивое место, — сказал я любезно.

На лице старика появилась одна из тех улыбок, от которых в комнате делается как будто светлее.

— Самое прекрасное, — сказал он.

— Но и Калифорния тоже ничего, — добавил я.

Он согласился:

— Здесь больше возможностей найти выгодную работу. Мой сын двадцать лет отслужил в полиции, а теперь хочет завести собственное дело: открыть питомник. Ему только сорок семь лет. Да, он служил в полиции. Я сам был шерифом…

Я улыбнулся:

— Семейная профессия.

— Да, еще мой отец тоже был deputy sheriff и… «Сейчас он вытащит фотографии», — подумал я. За спиной я услышал дрожащий голос моей жены, которая сказала по-французски:

— Если ты отдашь им собаку, я уйду. Я улыбнулся еще шире.

— Заткнись, — сказал я с любезным видом. — Я просто валяю дурака.

Крюшен был в восторге:

— Так вы француз?

— Да, я родился в Вердене, его еще называют чудом Марны.

— Я был во Франции в семнадцатом году, — сказал он. — Добровольцем. «Мадлон»

— Без штампов он обойтись не мог, старый козел, — сказала Джин.

Когда Джин говорит на французском сленге с американским акцентом, это надо слышать.

— Мне очень жаль, но пес уже не у меня. — Я сделал паузу. — Он прекрасно выдрессирован…

Но я совсем забыл, что для славного старичка все это в порядке вещей и ему не в чем себя упрекнуть. Мой едкий намек пропал втуне.