– Я аристократичен, – размышлял Пол в своей кухне-столовой. – От этого никуда не уйдешь. В моменты, когда я «кисну», я могу быстро взбодрить себя, думая о своей крови. Она у меня голубая, вероятно – голубейшая, какую только знал когда-либо этот выцветающий мир. Случается, я ловлю себя на жесте, столь царственном, столь преполненном блеска, что просто диву даешься, откуда что берется. Это берется от моего отца, Пола XVII, личности в высшей степени царственной. Хотя его единственным свершением за весь долгий период его неправления стала полная де-деификация его собственной персоны. Представляя себя как обычного смертного, во всем подобного прочим людям, он наводил мощного шороха. Многие просто шарахались. Но вот чего они у него отнять не могли, там, в Монтрё, в этой огромной спальне, – так это его крови. А второе, чего не могли у него отнять, – так это его манер и повадок, кои я унаследовал в тошнотворно высокой степени. Даже в пятьдесят пять он увлажнял свою обувь изнутри одеколоном. Но во мне больше склонности к экспериментам, хотя в то же самое время и больше отстраненности. Верхом его амбиций было задрать подол горничной или кухарке, мои же амбиции гораздо серьезнее, я только пока не знаю толком, в чем именно они состоят. Возможно, следует выйти в мир и завязать связь с какой-нибудь красавицей, нуждающейся во мне, и спасти ее, а затем увезти, перекинув через луку своего аргамака, надеюсь, я тут ничего не перепутал. Но, с другой стороны, сэндвич с утятиной и синим сыром, каковой я ем в настоящий момент, тоже весьма привлекателен и требует максимального внимания. Мой отец – он был, как бы это помягче, не без причуд. Он знал такое, что не известно прочим людям. Он слышал, как поют перед смертью лебеди, как пчелы лают в ночи. Так он мне говорил, но я ему тогда не верил. А теперь я уже и не знаю.