Ведь если говорить о возможностях, все мы рядом с ним – дети неразумные, и при всем том ему вроде ничего и не хочется, кроме как тасовать карты для безика да кидать дротики в цель и все такое прочее, когда он должен бы свой потенциал реализовать. Мы подобны комочкам пыли у него под ногами, в смысле потенциала, а он только и знает, что мастерить кораблики в бутылках да выпиливать лобзиком и прочее, а ему полагалось бы извлекать максимальную пользу от своих возможностей. Вот ей же ей, у меня руки так и чешутся намазать ему одно место скипидаром. И чтоб я сдох, если знаю, как найти выход из этой ситуации, которая удручает меня с какой ни глянь стороны. Все это так постыдно и преступно, что я буквально в отчаянии, и чем больше об этом думаю, тем отчаяннее мое отчаяние. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне хочется выйти на улицу и просто швырять в реку ящики от ярости на то, что человек, столь очевидным образом избранный быть баловнем жизненного принципа, так ленив, нечестив и не прав. Мое терпение на пределе, мальчики, и я готов сказать это ему в лицо.

За обедом мы обсуждали психиатра.

– И как там психиатр? – спросили мы.

– Ему нет прощения, – сказала она.

– Нет прощения?

– Он сказал, что со мной неинтересно.

– Неинтересно?

– Он сказал, что я жуткая зануда.

– Не следовало так говорить.

– Он сказал, что деньги его не интересуют.

– А что его интересует?

– Его интересует ржачка, так он сказал.

– Странное выражение.

– Мне в жизни недостает ржачки, так он сказал.

– Некрасиво с его стороны.

– Он сказал: господи, давай в кино, что ли, сходим.

– И?

– Мы пошли в кино.

– Какое?

– С Чарлтоном Хестоном.

– Хорошее?

– Прекрасное.

– Кто платил?