— Товарищ майор, я лучше на гауптвахту.

— Это, Егоров, потом, это успеешь. Будет зависеть от твоей службы. Простого режима или строгого — какого заслужишь.

Майор-смерш не был ни вредным, ни страшным. Был он толстый и как бы скрипучий, как кочан. Простой, но хитрый.

Поставил палатку в расположении разведроты, в стороне, среди кустов. Он уже во всех батальонах пожил. Это еще в Румынии было, под Яссами. И стал он к себе солдат вызывать.

И предлагает вызванным: чуть что услышат — разговоры, намеки, — ему докладывать. «Ты пойми, сперва он намеки, а потом и прямую пропаганду». — «Да я ему в морду». — «А ты подпиши. И мы ему всей массой народной». И подсовывает солдату бумажку с типографским текстом на четвертушку страницы.

Один подписал все же, так им показалось. Они из кустов смотрели. Если солдат, выходя из палатки, плевался, делал жесты согнутой в локте рукой, шевелил губами в направлении майора неслышно, но вполне внятно, значит, не подписал. А вот сержант Исимов вышел, и все ясно — глаза другие, ужимки другие. Походка, брюхо потяжелели. Кулаки сжаты — власть.

Васька не утерпел, сказал майору насчет Исимова. Майор засмеялся. «Подписал — не подписал… Но вы теперь знаете — кто-то подписал. Кто-то бдит. Ты, Егоров, теперь насчет языка своего поостерегись». Неплохой был майор.

Но геройского разведчика Ваську Егорова в ординарцы! «Он тебя заставит сапоги чистить и воротнички пришивать», — пророчили два Петра. А вслед за ними и другие остолопы: «Ты подтирками запасись хорошими. Майоры, они газетой не могут».

Но как ни крути, как ни пытайся разрушить небесный свод темечком, а вечером предстал Васька Егоров перед начальником строевой части майором Рубцовым.