Вот почему я вышел из бара после двух кружек пива, отправился к Питеру, облил себя лосьоном после бритья, зафиксировал струей лака волосы вокруг лысины и влез в спортивную куртку, которую в последний раз надевал на похороны Чиза Пелтца (он умер от обморожения в ту же ночь, когда Бад потерял ноги, и это я нашел его поутру возле задней двери бара; он был, как бронзовая статуя, и прижимал к себе бутылку под паркой, натянутой через голову – так его и похоронили, с бутылкой и всем прочим). Переодевшись, я вернулся по оживленной улице в отель и прошел в танцевальный зал, который мог вместить весь Бойнтон; те, кто был внутри, разбрелись по стенкам, как будто в первый раз попали на еженедельную вечеринку. Но я был уже не мальчик, да и не вечеринка это была. Мне тридцать четыре года, и я устал жить монахом. Мне нужен кто-то, с кем можно поговорить, – друг, помощник, жена – и мне выпала отличная возможность ее найти.

Едва я увидел Джорди, стоящую возле стола с закусками, как остальные сто шесть женщин исчезли из поля моего зрения, и я понял, что в баре обманывал себя. Она была одна, одна-единственная, и мечты о ней были бесконечной мукой, не прекращавшейся с того самого момента. С ней была другая девушка, они разговаривали, склонившись головами друг к другу, но, честно говоря, я не помню, была ли эта вторая девушка низкой или высокой, блондинкой, брюнеткой или рыжеволосой: я видел только Джорди и больше никого.

– Привет, – сказал я; моя спортивная куртка топорщилась под мышками и липла к спине, как живое существо. – Помните меня?

Разумеется, она помнила. Подалась вперед, чтобы пожать мне руку и осторожно поцеловать в краешек усов. Ее подруга – невидимка – растворилась в толпе, не дожидаясь, когда ее представят.

Я понял, что не знаю, о чем говорить дальше. Мои руки казались большими и неуклюжими, словно их прищемили когда я входил в дверь, а спортивная куртка замахала крыльями и начала точить когти о мою шею. Мне захотелось выпить. Очень некстати.