— Тебе что, не хочется?

— Я не знаю.

— А кто знает?

— Пушкин, наверно, — с беззаботным смехом ответила она, уже справившись с накатившей было на нее грустью.

— Послушай, — сказал Арсений. И когда Фиса внимательно уставилась на него, он схватил ее, прижал к себе, впился губами в ее губы.

Она слабо уперлась руками в его грудь и медленно, чтобы не обидеть, отстранилась.

— Ты, поди, прокусил мне губу? Ты все делаешь сердито, даже целуешь сердито…

— Как умею. (Какой же мужчина признается в том, что он не умеет целоваться!)

— Да, конечно, — вздохнула она. — Вы — фронтовики, люди нервные, вы много пережили. Я на тебя не сержусь…

— Не сердишься, да? — обнял ее Арсений, и она согласно тряхнула головой на его груди.

Он целовал ее теперь нежно, бережно и чувствовал, как она слабеет и все тяжелее обвисает на его руках.

Луна покончила с дремотой, уже выпуталась из садов, прорезала плоским серпом вершины дальних тополей и повисла над ними. Было все так же тихо. Арсений стискивал Фису все яростней, целовал жарче.

— Не надо, Арся, — жалобно попросила она. — Не надо этого. Я никогда…

Арсений еще не знал женщины, и если ему говорили: «Не надо», — он думал, что и в самом деле не надо. Потому он и выпустил ее, растрепанную, мятую, и, злясь на себя, буркнул:

— Ты же военная…

Фиса отступила в тень плетня:

— Ну и что?

Он ничего не ответил. Фиса грустно уронила:

— Да, я знаю, военным девушкам не верят. Но ты же сам видел, что у нас почти нет в части мужчин. Которые были — поженились…

— Кто хочет, тот всегда найдет!

— Но есть еще — кто умеет. А я все ждала чего-то, все ждала. Нет у меня ни жениха, ни знакомого даже. А я все ждала. Я тебя ждала, Арся.

— Так чего ж ты тогда?

— Я не знаю, Арся.

— Вот все у тебя так: я не знаю, я не знаю… Ангелица!