В общем, выбирал-выбирал я для сына что потише и для уха приятнее и остановился на барабанах.

Марк раскладывал дома резиночки и барабанил по ним – пощелкивал тихонько в своем углу, нотами шуршал всем на радость. Затем палочки в карман сунет – и в школу. Тишина и покой. Могу спокойно слушать Игги Попа.

Потом мы разъехались, Марк повзрослел, стал играть в одной группе, в другой, в третьей, собрал собственный коллектив, но дома у него по-прежнему было тихо. По крайней мере, Кропоткина при редких с ней встречах хвасталась мне, рассказывала, какие у них с Марком дома уют, покой и тишина. Кот спит на коврике, вся мебель в его волосах. В шерсти, точнее. Ясно, установка моего сына стояла на репетиционной базе, а на ксилофоне он тренировался дома, используя что-то вроде разрисованного листа линолеума. Тихо и набожно занимался мальчик. Кота не будил. А я котов терпеть не могу. Тупые наглые твари. Я бы его не то чтобы разбудил – вышвырнул бы к чертовой матери! И музыку дома слушаю громкую. Какое там коты – соседи из дома напротив морщат в окнах плоские белые лица, машут руками, косо распахивают рты, и все напрасно – я не слышу, что они там кричат. А кот, особенно этой породы, жирно-волосатой, просто сдох бы у меня от «Моторхэд» или чего еще в этом роде. Кот моего друга Вити Цоя, к примеру, от «Моторхэд» начинал грызть сухие макароны.

– Все, – сказала Полувечная.

Я посмотрел на ее кожаные джинсы, залитые пузырящимся и подсыхающим «чпоком», потом на стол и увидел, что водку мы допили.

– Все так все. – Я открыл последнюю бутылку пива. – Продолжать будем?

– Как скажете, – улыбнулась журналистка.