Я сидел дома со сломанной ногой. Вернее, сначала критик прислал свою девушку. Девушка у меня переночевала, а утром критик пожаловал. Что уж заставило его ехать с девушкой на разных поездах – не знаю. Какие-нибудь интриги. Критик в ту пору был модным, печатался, выступал на ТВ, был политкорректно бородат, чтобы, с одной стороны, иметь вид внутренне свободного человека, а с другой – респектабельного функционера. Я критика любил, умный он был и добрый. Послал его за пивом. Магазин с бутылочным пивом находился далеко, а ларек с разливным – под окнами. Бидона у меня дома не было, так что я дал критику чайник, денег и определил его в гонцы.

Критик вышел в мороз, к седому от горячего дыхания алкоголиков ларьку, – в самых дорогих, какие только можно было тогда купить, джинсах, в кожаной куртке за пятьсот баксов, в кроссовках за двести. Переваливаясь упитанным телом, он прошел сквозь толпу мятых, как мой алюминиевый чайник, алкашей и даже не был ими бит. Пришел, отдуваясь, принес полтора литра в чайнике и сказал, что пиво – напиток исключительно панковский. Тогда я научил его чпоку, но критик отказался, схватил в охапку свою девушку и побежал в ресторан, чтобы выпить там чего-нибудь такого, что положено критикам по рангу. Догадывался, наверное, что его девушку я успел ночью, как мы тогда выражались, охомячить. Извертелся весь, конечно, в постели – со сломанной ногой не очень-то разгуляешься, – но получилось неплохо.

– Критик – этот тот, что вам первые концерты устраивал? – спросила Полувечная.

– Что? Какой критик?

– Ну, вы сейчас рассказали про чайник, про пиво.

– Ах, это… Я рассказывал? Да, тот самый. Еще по одной?

– Давайте.

С хорошего похмелья я могу выпить очень много и до вечера оставаться трезвым. Такая уж натура. А вот девочка… Не знаю, сдюжит ли. Хотя мне-то что за дело? Совершеннолетняя. Пусть сама кует свою печень.

– А кстати, как сын ваш поживает? – спросила совершеннолетняя.